«Traditionis custodes»: стерилизующая вакцина? Мнение свящ. Даниэля-Анжа

От редакции: Во всем мире motu proprio «Traditionis custodes» вызвало оживленное обсуждение. Разумеется, Францию — а многих верующих этой страны папский документ касается не в последнюю очередь — оно не обошло стороной. Здесь высказываются не только традиционные сообщества и епископы (последние — по долгу службы). При этом те, кого беспокоит тональность и содержание motu proprio, зачастую опасаются, что Папа плохо осведомлен о реальном положении вещей и жесткость (возможно, даже жестокость) введенных им мер не послужит благу душ и единству Церкви. Это отнюдь не только «предвзятое» — априорно, поскольку «традиционалистское» — мнение. Даже некоторые известные во Франции духовные лидеры современной Церкви, такие, как отец Даниэль-Анж, проповедник и духовник молодежи, полностью вписанный в пореформенный церковный ландшафт, с беспокойством и со слезами (о чем он пишет сам) читают этот документ. Предлагаем вашему вниманию комментарий о. Даниэля-Анжа де Мопеу д’Аблейжа, появившийся в известном французском блоге «Le Salon Beige» 10 августа этого года.

Мнение свящ. Даниэля-Анжа де Мопеу д'Аблейж [1] о недавнем motu proprio:

¹ Родился в Брюсселе (Бельгия) 17.10.1932 г. в аристократической семье. Учился в Высшей духовной семинарии в Экс-ан-Провансе, Монах-бенедиктинец, католический священник с 1981 г., много лет провел в затворе в Руанде, по возвращении во Францию посвятил себя миссии среди молодежи, сооснователь молодежного христианского движения «Jeunesse-Lumière», в котором молодежь приобщается к опыту братской жизни и миссионерской деятельности; активный борец с абортами и «гендерной» пропагандой. Популярный и любимый многими во Франции (известный также за ее пределами) проповедник «поколения Иоанна Павла II». Участвует в диалоге с православием, некоторые из 68 его книг переведены на русский язык и изданы православными издательствами. Не принадлежит к т. н. «традиционалистскому движению». Здесь и далее — примечания переводчика.

Я ошеломлен, расстроен этим motu proprio. Меньшее, что мы можем сказать: нас отправили в нокаут! Я вижу слезы многих моих друзей и близких. Молюсь, чтобы их не искушали горечь и печаль, а тем более — бунт и отчаяние.

Откуда такая жесткость и ни капли милосердия или сострадания? Как не растеряться, не потерять равновесия?

Конечно, среди приверженных традициям братьев-католиков есть некоторые, кто — о, увы, увы! — мог ожесточиться, оцепенеть, встать на дыбы, уйти в гетто, дойти до отказа сослужить на Мессе освящения елеев, что недопустимо. Но для этого крохотного меньшинства и так было бы недостаточно одного твердого увещевания вкупе с возможными угрозами наказания. Вдохновимся речениями Книги Премудрости Соломоновой: «Посему заблуждающихся Ты мало-помалу обличаешь и, напоминая им, в чем они согрешают, вразумляешь (…) Но и их, как людей, Ты щадил (…), мало-помалу наказывая их, давал место покаянию» (Прем. 12:2,8,10).

Освежающие оазисы в пустыне всеобщего вероотступничества.

Но если говорить только о Франции, то знает ли Папа о существовании дивно сияющих групп и общин, привлекающих значительное число молодых людей, молодых пар и семей? Их туда привлекает чувство священного, литургической красоты, примеры созерцательности, прекрасного латинского языка, послушания Престолу Петра, евхаристического пыла, частых исповедей, верности Розарию, стремления душ к спасению и столь много иных моментов, которых они никак и нигде — увы! — не могут найти во многих наших приходах.

Не все эти ли эти моменты пророческие? Разве нам не следует принять вызов, неужели нам нечему поучиться, ничто из этих примеров нас не в состоянии вдохновить? Разве это ощущал Папа Иоанн Павел II, издавая motu proprio «Ecclesia Dei»?

В их общинах преобладают молодые люди и семьи, чья «воскресная практика» близка к 100%. Мы не дерзнем говорить, что они полны ностальгических чувств о прошлом, анахроничны. Все наоборот: латынь, Месса ad orientem, григорианский хорал, сутана: для них все это в новинку. В этом и состоит вся привлекательность новизны.

Удивительно ли, что монашеские общины, служащие на латыни, а иные даже и согласно чину Иоанна XXIII, процветают, привлекая много молодых людей?

Я думаю, в частности, об общинах, которые мне посчастливилось знать лично и которые я уважаю, восхищаясь ими — например, таковы сообщества в Лё Барру (монахи и монахини), Богородицы Заступницы (Notre-Dame de la Garde), а также община тулонских миссионеров Милосердия. Нельзя говорить, что они не миссионеры! С первым из них связано отделение Святой Марии Магдалины (Сен-Мари-Мадлен), а это сотни подростков и юношей, не говоря уже об участниках духовных упражнений, которые стекаются туда. Во-вторых: наши дела обстоят не лучше с точки зрения евангелизации мусульман и наших маленьких язычников на пляжах. И это мы еще не упомянули о паломничестве в Шартр на Пятидесятницу, а ведь число его участников неуклонно растет!

Наряду со скаутами и общиной св. Мартина это церковное движение дает Церкви наибольшее число священнических призваний. Я — свидетель великого рвения, царящего в семинарии в баварском Виграцбаде, учрежденной благодаря некоему кардиналу… Ратцингеру.

В столь жестоком мире, где борьба за верность Иисусу и Его Евангелию уже сама по себе — героический подвиг, где [молодых христиан] уже вытесняют на обочину жизни, презирают, высмеивают в школах, которые они посещают, и даже в семьях, где все их ценности попраны, если не проституированы [sic! — прим. пер.], где они ужасно одиноки и изолированы, совершенно беззащитны, где они живут на грани отчаяния: зачем, для чего нужно лишать их немногих оставшихся твердынь, придающих им силы, храбрости, смелости сопротивляться и держаться? И это в разгар больших потрясений в Церкви, и посреди крушения веры в этом мире. Война против Христа и Его Церкви развязана, мы в самой гуще события — поединка между убийцами и Князем жизни! И молодые люди имеют больше, чем когда-либо, прав на поддержку, воодушевление, вооружение, просто безопасность! Давайте не будем лишать их некоторых из наших самых красивых убежищ, подобных высокогорному убежищу посреди смертоносных расщелин.

В безводной пустыне общества, где побеждает «молчаливое отступничество человека, считающего себя счастливым без Бога» (св. Иоанн Павел II), эти группы и приходы — настоящие освежающие оазисы. Красивейшие цветы, растущие в них — молодые люди и даже дети, достигшие светлых вершин святости. Как тут не упомянуть Анн-Габриель Карон [2] из прихода миссионеров милосердия в Тулоне — уже открыт процесс причисления ее к лику блаженных! И разве можно забыть о маленькой мученице Жанне-Мари Кегелин [3] из Эльзаса, два брата которой теперь священники Братства святого Петра (смею надеяться, что этот факт не послужит причиной промедления с открытием ее беатификационного процесса)

² Родилась 29.01.2002 г. в епархии Тулон-Фрежюс, Франция, скончалась от рака 23.07.2010 г. в возрасте 8 лет. Отличалась необычайным для своих лет благочестием — особенно евхаристическим — и любовью к Господу, Пресвятой Богородице и ближним. В 2018-2020 гг. в ее родном приходе св. Франциска де Поля в Тулоне, затем на епархиальном уровне, и с 2020 г. на уровне Конференции католических епископов Франции были собраны свидетельства о ее жизни и в сентябре 2020 г. открыт процесс по делу о причислении Анн-Габриель Карон к лику блаженных.

³ Седьмая и предпоследняя из детей эльзасской семьи Кегелин была похищена маньяком 18.06.2004 г. днем, во время велосипедной прогулки в нескольких сотнях метров от родного дома в Ринау, деревне, расположенной в сорока километрах к югу от Страсбурга. Это случилось в торжество Святого Сердца Господня. Ей было неполных 10 лет (родилась 18.07.1994 г.). Полиция обнаружила обнаженное тело девочки (со следами изнасилования) в ручье Вальфф близ соседней деревни Оберне. По свидетельству родных и соседей, маленькая Жанна-Мари была очень живым и веселым ребенком, при этом она постоянно находила время и возможности не только для игр и развлечений, но и для чтения Евангелия, молитвы Розария, пения псалмов и духовных гимнов. Семья Кегелин — ревностные католики, из тех, кого во Франции (и не только) называют «традиционалистами».

Стерилизационная вакцина?

И вот, после всего, о чем я сказал, как нам понять, отчего Папа просто-таки, как кажется, преследует цель, заключающуюся в их исчезновении, роспуске, полной ликвидации? В чем причина? Все это — просто ради введения ныне установленных стандартов? Ведь мы видим, как их священников отрывают от приходов, и им запрещено создавать новые: разве это не форма стерилизующей вакцинации? Теперь ни один новый священник обычной формы обряда не сможет совершить так называемую Тридентскую Мессу без разрешения от своего епископа, который, в свою очередь, обязан следовать указаниям из Рима.

И вот что хуже всего: заявлено, что миссал (Месса, а также иные таинства) св. Иоанна XXIII больше не принадлежит Римскому обряду, поскольку «единственным выражением» его теперь является единственный миссал Павла VI. Таким образом, этот обряд ipso facto отошел в прошлое, устарел, оказался в прошлом и парит в безвоздушном пространстве…

Разве это не удар кинжалом в спину или, вернее, в сердце нашего дорогого Бенедикта XVI? Его гениальный ход заключался в том, чтобы спасти этот обряд, сделав его просто-напросто вторым вариантом или формой единого Римского обряда. Какое мужество ему потребовалось! И все это — совершенно вне какой бы то ни было дипломатии или просто церковной политики, как лукаво намекает [недавнее] motu proprio. Сколько раз он подтверждал, что этот обряд, который освящал христианский народ, орошал всю Церковь, приносил столько плодов святости на протяжении стольких веков, имел полноправное гражданство сегодня и был неотъемлемой частью латинской и Римской литургии!

И когда его пытались изъять [из жизни Церкви] около 60 лет назад — это был скандал, искушение! И он отменяется Папой — внезапно, жестоко, росчерком пера, Папой, определенно менее привязанным к литургии в душе, чем Бенедикт XVI с его совершенно бенедиктинской душой.

Придется ли Бенедикту XVI в его монашеском затворе просить у своего преемника разрешения продолжать совершать этот обряд, который он так любил и который ему мастерски удалось спасти?

Угроза раскола или подполья?

И еще раз: намерение нашего Святого Отца, несомненно, прекрасное и доброе: соблюсти общность Народа Божия. Но последствия, скорее всего, будут прямо противоположными.

Я трепещу: многих посетит искушение просто присоединиться к Экону и Братству святого Пия X, которому Папа Франциск великодушно протянул руку в год Милосердия. Добрых 40 лет назад они героически отстранились от архиепископа Лефевра, чтобы вновь обрести Римскую Матерь-Церковь, их с распростертыми объятиями приветствовал святой Иоанн Павел II: разве можно забыть озаренную светом фигуру Жан-Поля Иверна из Экона [4] (потом — из Рима и Версаля), захваченного потоком святости?! А теперь их обвинят, когда они будут вынуждены сказать: «Ну что же, мы вам больше не нужны: мы возвращаемся туда, откуда пришли». Столько жертв, и все было напрасно?! Иоанн Павел II и Бенедикт XVI любили нас, понимали нас, как и многие замечательные, отважные епископы, и вот, в мгновение ока мы тайно обмануты!»

⁴ Свящ. Жань-Поль Иверна родился во Франции 11.09.1956 г. в Сен-Жермен-дю-Плен, с 1975 г. учился в основанной монс. Марселем Лефевром семинарии в Эконе, затеми перевелся в Рим, где продолжил обучение, в октябре монс. Симоно, епископ Версаля, принял его в число клириков епархии. Свящ. Иверна был рукоположен 26.11.1983 г., один из ярких пастырей из «поколения Иоанна Павла II». Служил при храме св. Людовика в Пуасси, в 1989-1992 гг. — при высшей военной школе Сен-Сир, был вдохновенным и повсеместно любимым пастырем молодежи. 28.08.1991 г., перед назначением в приход св. Мартина в Монтиньи-ле-Бретонне, совершая вместе с группой молодежи восхождение на вершину горы близ Шамони, был ранен во время камнепада у ледника Боссон (он единственный тяжело пострадал) и скончался от потери крови. В его завещании, написанном 12.01.1986 г., и такие строки: «Бог есть любовь. Церковь прекрасна: ведомый Марией, я ни о чем не жалею из всего, что задумал в ней. Благодарю Бога за Святую Римско-Католическую и Римскую Церковь, за мою Версальскую епархию (…)». О. Даниэль-Анж в статье 2011 г. назвал его «пророком радости и красоты Божией».

Короче говоря, это реальный риск «расколов, которые будут процветать повсеместно, если епископы, привыкшие к резкости, попытаются навязать свою власть не менее суровым настоятелям» (Ж. Прива). Вот тут-то и будет соблазн уйти в подполье...

Разве общение внутри Пресвятой Троицы [по аналогии] не подразумевает внутрикатолический «экуменизм»?

И разве церковное общение не есть то же самое, что и общение Пресвятой Троицы (Ин. 17), то есть — красота в ее разнообразии? Чем больше различий — при условии, что они дополняют друг друга — тем прекраснее Церковь. Разве инаковость не является условием плодовитости? Почему же нам так сложно принимать, приветствовать и любить этих крещеных братьев и сестер, видя их чувствительность, понимая их желания, их особые специфические дары, тем более, что они дополняют наши? Зачем навязывать молодым, и без того столь хрупким людям свои предпочтения? Мы чтим наших католических братьев из святых Восточных Церквей. В самом Риме им служит целая Конгрегация. Мы восхищаемся их величественными литургиями: мелькитскими, византийскими греческими и русскими, коптскими, эфиопскими, армянскими, сирийскими — и при этом отбрасываем литургию — латинскую и Римскую — в ее традиционном изводе!

Чтобы не предавать логику, тогда следовало бы сделать единообразной всю монашескую или религиозную жизнь! Бенедиктинцы, цистерцианцы, картезианцы, кармелиты, бедные клариссы — прощайте! Необходимо было бы стандартизировать все духовные движения в их досадном разнообразии. Неокатехуменат, фоколяры, «Обновление в Духе Святом», «Оазис», «Общение и освобождение»: на выход! Бенедиктинцы, кармелиты, францисканцы, доминиканцы, иезуиты, салезианцы, викентинцы и проч. — на помойку!

Нет и нет, единство — это не единообразное безличие, но разнообразие! Общение — это не горизонтальность, а взаимодополняемость!

Святой Иоанн Павел II хорошо выразил это в своем motu proprio «Ecclesia Dei»: «Требуется, однако же, чтобы и все духовные пастыри и верующие вновь осознали то, что разнообразие даров, традиций духовности и апостольства является для Церкви не только законным, но составляет также ее богатство, имеющее решающее значение в прекрасном единстве в разнообразии; в этом „созвучии“, которое под действием Духа Святого возносится к Небу».

Слышите ли Вы плач и слезы своих родных детей?

Оценил ли Святой Отец последствия — а что это, если не землетрясение? — которое может породить такая непримиримость, в Церкви и даже за ее пределами? Даже такой атеист — у него бесспорно и заслуженно подобная слава — как Мишель Онфрей, осмеливается признаться, что «встревожен». Он уточняет: «Латинская Месса — это генеалогическое наследие нашей цивилизации. Она исторически и духовно унаследовала длинную священную цепочку обрядов, священнослужений, молитв, выкристаллизовавшихся в форме, которая предлагает величественное зрелище». И добавляет, с присущим ему сарказмом, который я — надеюсь, это очевидно — не усваиваю себе: «Для тех, кто верит в Бога, Латинская Месса — это Месса у спокойных Тихих вод (...) то же, что современная римская базилика Св. Августина в сравнении с многофункциональным залом в панельной многоэтажке: в последней вы тщетно будете искать священное и трансцендентное».

Подумал ли он о потрясении, которое испытают наши братья в святых Православных Церквах? Motu proprio Бенедикта XVI, высоко ценимого ими как великого богослова, давало им верный знак: Латинская Церковь верно хранит и защищает литургический обряд, пронесенный сквозь века. А теперь не зададутся ли они вопросом — не выкинем ли мы его в окошко?

Прочувствовал ли он возможное землетрясение, произошедшее в жизнях стольких молодых людей, молодых пар, целых семей, которые лишатся равновесия, будут сбиты с толку, разочарованы, почувствуют соблазн возмущения. До сих пор они любили своего Папу Франциска — милого и сбивающего с толку, каким он для них был — а они были верны учительству Рима, но вот теперь здесь к ним подкрались сомнение, недоверие, если не отторжение — ведь сейчас они с горечью осознают, что их обманули, отвергли, если не предали.

Как же не плакать с ними?

Хоть бы великая волна сострадания проистекающая из общего, единого крещения, братская и отцовская привязанность со стороны наших епископов, пыл молитвы окружили их, утешили, вернули силы, поддержали, ободрили, встретили приветливо! Горячо. Щедро. Как говорится, с любовью.

Дорогой Святой Отец, я тоже люблю Вас, уважаю Вас и восхищаюсь Вами! От имени большого числа моих друзей, молодых и старых, я осмеливаюсь поделиться с Вами — со всей сыновней простотой — своей глубокой скорбью! Но, движимый безумной уверенностью, дерзаю надеяться, что, видя столько слез на щеках ваших родных детей, Вы наберетесь смелости и Вам достанет смирения отменить столь непримиримое решение, даже «невзирая ни на что, что бы этому ни противилось, пусть даже оно и заслуживало особого упоминания».

Я надеюсь, паче всякой надежды!

Брат Даниэль-Анж

23 июля
в 40-летие моего рукоположения в сан,
в дни Международного евхаристического конгресса в Лурде

Перевод и комментарии: Станислав Струтинский, Una Voce Russia
Проверка текста по французскому оригиналу: С. П. Жукова

Кардинал Герхард Мюллер: «Пастырь теперь бьет овец посохом»

Намерения Папы при публикации этого motu proprio [«Traditionis сustodes»] — обеспечить или восстановить единство Церкви. Средство, которым предлагается это делать — тотальная унификация Римского обряда в форме Миссала Павла VI (с последующими изменениями). Итак, служение Мессы в экстраординарной форме Римского обряда на основе Миссала, действовавшего от Пия V (1570) до Иоанна XXIII (1962), как это определил Папа Бенедикт XVI в «Summorum Pontificum» (2007), резко ограничивается. Очевидное намерение — в конечном итоге обречь экстраординарную форму обряда на вымирание.

В «Послании к епископам всего мира», сопровождающем motu proprio, Папа Франциск пытается объяснить мотивы, побудившие его, как носителя верховной власти в Церкви, ограничить литургию в экстраординарной форме. Помимо представления его субъективной реакции уместно было бы также представить четкую и логически ясную богословскую аргументацию. Ведь папская власть заключается не в бездумном требовании от верных одного только послушания, то есть формальной покорности воле [вышестоящего], но, что гораздо важнее, в предоставлении верным возможности убедиться в предложенном в согласии разума. Как пишет св. Павел, предельно мягкий даже с непослушными коринфянами, «в церкви хочу лучше пять слов сказать умом моим, чтобы и других наставить, нежели тьму слов на незнакомом языке» (1Кор. 14:19).

Дихотомия благих намерений и плохого исполнения всегда возникает там, где замечания компетентных сотрудников считаются препятствием на пути намерений их руководителей; в таком случае замечания вообще даже не звучат. Как ни уместны были бы ссылки на Второй Ватиканский Собор, необходимо, однако, следить за тем, чтобы заявления Собора использовались точно и в контексте. Цитата из св. Августина о принадлежности к Церкви «телом» и «сердцем» (Lumen Gentium, 14) относится к полноте церковного участия в католической вере. Таковое состоит в видимом единстве с Телом Христовым (в вере, в таинствах, в церковно-иерархической общении), а также в единстве сердца, то есть в Святом Духе. Однако речь не о послушании Папе и епископам в дисциплине таинств, но об освящающей благодати, полностью вовлекающей нас в невидимую Церковь как общение с Триединым Богом.

Ведь единство в исповедании богооткровенной веры и совершении благодатных семи Таинств никоим образом не требует стерильного однообразия внешних литургических форм, как если бы Церковь была подобна международной гостиничной сети с ее унификацией дизайна. Единство верующих коренится в единстве в Боге через веру, надежду и любовь и не имеет ничего общего с единообразием внешнего, со строевым шагом военного подразделения, или групповым мышлением эпохи высоких технологий.

Даже после Тридентского Собора всегда существовало определенное разнообразие (в музыке, в праздновании, в региональных обычаях) литургической организации Месс. Намерением Папы Пия V было не запретить все многообразие обрядов, но обуздать злоупотребления, которые привели протестантских реформаторов к разрушительной потере понимания сути жертвы Мессы (а именно — жертвенного характера Мессы и Реального Присутствия). В Миссале Павла VI ритуальная («рубрицистическая») однородность рассечена именно для того, чтобы преодолеть механицизм совершения и проложить путь внутреннему и внешнему активному участию всех верных во всем многоцветии языков и культур. Единство латинского обряда, однако, должно сохраняться посредством единой основнополагающей литургической структуры и точной ориентации переводов на латинский оригинал.

Римская Церковь не должна перекладывать ответственность за единство культа на епископские конференции. Рим должен присматривать за переводами нормативных текстов Миссала Павла VI, даже библейских текстов, чтобы содержание веры в них не было искажено. Претензии на «усовершенствование» verba Domini, слов Господних (напр., «рro multis» — «за многих» [в английском Миссале «за всех»] — при освящении Даров, или «et ne nos inducas in tentationem» — «и не введи нас во искушение» [в итальянском Миссале «не оставь нас в искушении»] — в «Отче наш») противоречат истине веры и единства Церкви гораздо более, нежели совершение Мессы по Миссалу Иоанна ХХIII.

Ключ к католическому пониманию литургии заключается в осознании того, что сущность таинств дана Церкви как видимый знак и средство невидимой благодати, установленной Христом, в силу божественного закона, а Апостольскому Престолу и, в соответствии с законодательством, епископам принадлежит право устроять внешнюю форму литургии (и то только в том, что не было усвоено с апостольских времен). (Sacrosanctum Concilium, 22 §1). Если в «Traditionis custodes» Папа справедливо настаивает на безоговорочном признании Второго Ватиканского Собора со стороны традиционалистов, то и в «Annuario Pontificio» (2021) учение Собора о том, что Римский епископ «является Преемником Петра, Наместником Христа и зримым Главой всей Церкви» (Lumen Gentium, 18) не должно из мнимой скромности подаваться под заголовком «исторические титулы», то есть (в бездумном историзме) догматически затушевываться.

Положения motu proprio «Traditionis Custodes» имеют дисциплинарный, а не догматический характер, и любой будущий Папа сможет их вновь изменить. Понятно, что Папу, когда он заботится о единстве Церкви в богооткровенной вере, необходимо всецело поддержать, когда служение Мессы согласно Миссалу 1962 является проявлением сопротивления власти Второго Ватиканского Собора; иначе говоря, когда в литургической и пастырской сфере релятивизуются или даже отвергаются вероучение и церковная этика.

В «Traditionis custodes» Папа справедливо настаивает на безусловном принятии Второго Ватиканского Собора. Не может называть себя католиком ни тот, кто хотел бы вернуться к положению, существовавшему до времен Второго Ватиканского Собора (или любого другого признанного Папой Cобора) как времени «истинной» Церкви, ни тот, кто хотел бы видеть в нем всего лишь переходный этап на пути к «новой Церкви». Можно было бы сравнить степень стремления Папы Франциска вернуть к единству так называемых «традиционалистов» (то есть недовольных Миссалом Павла VI) со степенью его же стремления покончить с бесконечными «прогрессистскими» злоупотреблениями в литургии (обновленной согласно Второму Ватиканскому Собору), граничащими с кощунством. Сползание католической литургии — которая по сути своей является не чем иным, как поклонением Триединому Богу — к язычеству из-за идолопоклонства перед природой, поклонения идолам окружающей среды и климата, так же как и «представление» с Пачамамой — все это было скорее вредоносно для дела восстановления и обновления достойной и ортодоксальной литургии, которая отражала бы полноту католической веры.

Никто не может закрывать глаза на то, что даже священники и миряне, принимающие участие в Мессе по Миссалу Павла VI, теперь все чаще клеймятся как традиционалисты. Учение Второго Ватиканского Собора об уникальном, единственном, искуплении во Христе, о полноте воплощения Церкви Христовой в Католической Церкви, о поклонении Богу и передаче благодати как внутренней сущности католической литургии, об Откровении и его присутствии в Писании и Апостольском Предании, о непогрешимости учительства, о первенстве Папы и сакраментальной природе Церкви, о достоинстве священства, о святости и нерушимости семьи — все это в еретическом духе, в открытом противостоянии Второму Ватиканскому Собору отвергается большинством немецких епископов и их сотрудниками-мирянами (хотя бы это и пытались замаскировать «пастырскими формулировками»).

Несмотря на внешний энтузиазм, которым они встречают Папу Франциска, они прямо игнорируют его власть, вверенную ему Христом как преемнику Петра. Документ Конгрегации вероучения о невозможности узаконения однополых и внебрачных половых связей через противоречащее воле Божьей благословение таковых был открыто осмеян епископами, священниками и богословами как мнение некомпетентных куриальных чиновников. Мы видим здесь угрозу единству Церкви, вере Откровения, масштаб которой напоминает об отпадении протестантов от Рима в XVI веке. Очевидна несоразмерность между относительно скромной реакцией на массовое ниспровержение единства Церкви со стороны немецкого «Синодального пути» (и остальных псевдореформаторов) и жестким давлением на меньшинство, держащееся старого обряда. Рождается образ пожарной команды, которая полагает более важным вместо пылающего дома сохранить маленький сарай рядом с ним.

Религиозные чувства участников Месс по Миссалу Иоанна ХХIII (1962) — нередко молодых — не принимаются в расчет, нет ни малейшего намека на сочувствие. Вместо того, чтобы почувствовать запах овец, пастырь теперь со всей силой бьет их посохом. Запрет на служение древнего обряда — только потому, что он привлекает некоторое число людей, создающих проблемы, — не выглядит справедливым: abusus non tollit usum («злоупотребление не отменяет правильного употребления»).

Особого внимания в «Traditionis custodes» заслуживает то, что оно прибегает к аксиоме «lex orandi — lex credendi» («закон молитвы — закон веры»). Эта фраза впервые появляется в 8-й главе антипелагианского «Indiculus superstitionum et paganiarum» («Малый указатель против суеверий и язычества»), где говорится о «таинствах священнических молитв, переданных апостолами с тем, чтобы их единообразно совершали во всем мире и всей Католической Церкви, так чтобы правило молитвы было правилом веры» (Denzinger–Hünermann, Enchiridion symbolorum, 3). Этот фрагмент касается сущности таинств (в знаках и словах), но не литургического обряда, которых уже в святоотеческую эпоху было несколько (к тому же в разных вариантах). Нельзя просто взять и провозгласить последний Миссал единственной имеющей силу нормой католической веры, без различия между «частью, неизменной по установлению свыше, и частями, подлежащими изменениям» (Sacrosanctum Concilium, 21). Изменяющиеся литургические обряды не предлагают иную веру, но свидетельствуют скорее о единой апостольской вере Церкви в различных ее выражениях.

Папа подтверждает, что позволяет служение в древней форме обряда — при определенных условиях. Он справедливо указывает на центральное место Римского Канона, сердца Римского обряда, в новом Миссале. Это гарантирует критически важную преемственность римской литургии в ее сущности, органическом развитии, и внутреннем единстве. Очевидно, что от любителей древней литургии несомненно ожидается признание обновленной литургии, так же, как и сторонники Миссала Павла VI должны признать, что Месса по Миссалу Иоанна ХХIII есть истинная и подлинно католическая литургия, то есть в ней явлена сущность Евхаристии, установленной Христом. А значит, это и есть «Месса всех времен», и ничто другое.

Чуть больше знаний католической догматики и истории литургии могли бы помешать нежелательному формированию враждующих фракций, а также уберечь епископов от соблазна применить к сторонникам древней Мессы авторитарные, бездушные методы, свидетельствующие об ограниченности мышления. Святой Дух назначил епископов пастырями (Деян. 20:28). Они — не менеджеры центрального офиса учреждения, перед которыми открыта перспектива карьерного роста. Доброго пастыря узнают по тому, что он больше заботится о спасении душ, чем о своей репутации в глазах руководства, раболепствуя и демонстрируя «благонадежность» (1Пет. 5:1-4). Если принцип непротиворечия все еще в силе, то нельзя одновременно бичевать карьеризм в Церкви и возвышать карьеристов.

Надеемся, что Конгрегации по делам институтов посвященной жизни и богослужения и дисциплины таинств, получившие новые полномочия, не будут одурманены возможностью проявления власти и не начнут кампанию уничтожения сообществ древнего обряда, бездумно полагая, что они тем самым окажут услугу Церкви и выкажут верность Второму Ватиканскому Собору.

Если «Traditionis custodes» призвано служить единству Церкви, это может означать только единство веры, благодаря которому мы можем прийти «в познание Сына Божия», то есть в единство в истине и любви (Еф. 4:12-15).

Кардинал Герхард Мюллер
19 июля 2021 г.
Оригинал: www.kath.net/news/75786

Перевод: Станислав Струтинский, Una Voce Russia

Кардинал Вальтер Брандмюллер: «И это пройдет...»

Опубликовав motu proprio «Traditionis custodes», Папа Франциск едва не выпустил на волю бурю негодования католиков, привязанных к «тридентскому» обряду Мессы, который получил второе дыхание после «Summorum Pontificum» Бенедикта XVI.

Отныне — это один из важнейших постулатов «Traditionis custodes» — действие «Summorum Pontificum» во многом приостановлено и, не принимая во внимание незначительных исключений, служить Мессу можно будет исключительно по миссалу Павла VI.

Обзор блогосферы и других медиа являет нам по всему миру картину вспышек протеста против этого документа, необычного как по форме, так и по содержанию.

В отличие от протестов, которые касаются содержательной стороны «Traditionis custodes», здесь нами будут приведены соображения о фундаментальных элементах церковного законодательства (grundsätzliche Momente der kirchlichen Gesetzgebung) применительно к этому документу.

Если прежде дискуссии о «Traditionis custodes» затрагивали законодательное содержание (legislativen Inhalt) motu proprio, то его следует рассматривать с формальной точки зрения, как правовой текст.

Прежде всего, следует отметить, что для обретения обязывающей силы закон не требует особого согласия (besonderen Annahme) заинтересованных сторон. Однако, вместе с тем, принятие (Rezeption) ими обязательно.

Принятие означает утвердительное согласие с законом, в смысле усвоения, «признания его своим» (sich zu eigen machen). Тогда — и только тогда — закон обретает свое подтверждение и постоянство, как учит «отец» канонического права Грациан (+ 1140 г.) в своем знаменитом «Decretum».

Процитируем оригинальный текст:

«Leges instituuntur cum promulgantur. Firmantur cum moribus utentium approbantur. Sicut enim moribus utentium in contrariem nonnullae leges hodie abrogatae sunt, ita moribus utentium leges confirmantur» (c. 3 D. 4). («Законы устанавливаются посредством опубликования. Утверждаются они посредством соблюдения их теми, кто их применяет. Поскольку на сегодняшний день, ввиду несоблюдения таковых, было отменено достаточно много законов, потому-то законы и утверждаются с учетом того, как их придерживаются».)

Это означает, что для обретения действительности и обязательности закону требуется одобрение его соблюдения адресатами. Посему, с одной стороны, некоторые законы, ввиду их несоблюдения, сегодня отменены; а с другой стороны, законы утверждаются в силу соблюдения их теми, кого они касаются.

В этой связи следует также упомянуть то, что согласно правовому обычаю, обоснованное предостережение против какого-либо закона всей Церкви позволяет, хотя бы вначале, отложить его действие. Это также означает, что до того, как это предостережение будет рассмотрено, данный закон не может обязывать.

Не следует также упускать из виду то, что в случае сомнений касательно обязывающей силы закона этот закон не обязывает. Подобные сомнения, например, могут быть оправданы некорректной формулировкой правового текста.

Из вышеуказанного становиться очевидным, что закон и сообщество, для которого они приняты, связаны друг с другом подобием органической связи, поскольку их целью являются общее благо (bonum commune) всего сообщества.

Проще говоря, это означает, что действительность закона в итоге зависит от согласия тех, кого он касается. Закон должен служить благу общества, а не наоборот, общество — закону.

Эти две вещи не противоречат друг другу, но связаны, и ни одна из них не может существовать без другой или ей противостоять.

Если закон не соблюдают, или перестают соблюдать, изначально или со временем, он теряет обязывающую силу и устаревает.

Это — и этот момент следует особо подчеркнуть — очевидно, касается лишь сугубо церковных законов, и никоим образом не касается законов, основанных на божественном и естественном праве.

В качестве примера такого lex mere ecclesiastica (чисто церковного закона) можно рассмотреть Апостольскую конституцию «Veterum sapientia» Папы Иоанна XXIII от 22 февраля 1962 г., в которой Папа, помимо прочего, повелел университетам преподавать на латыни.

Я тогда был молодым ученым, и лишь покачал головой. Латынь, разумеется, была нормой в Григорианском университете в Риме, и это имело смысл, учитывая вавилонское столпотворение языков всех студентов, происходивших со всех континентов. Однако не уверен, что Цицерон, Вергилий или Лактанций смогли бы понять что-нибудь из этих лекций. Опять же: историю Церкви, в том числе современную, тоже преподавать на латыни? Со всей любовью к языку римлян — как все это должно было бы работать?

Поэтому ничего не изменилось. «Veterum sapientia» почти не печатали и очень скоро забыли о ней. Однако значение этого бесславного конца апостольской конституции для папского авторитета открылось лишь пять лет спустя, когда энциклика Павла VI, «Humanae vitae», практически утонула в протестах западного общества против нее.

Поэтому, друзья, случилось то, что случилось. А теперь наберитесь терпения. До сих пор никогда ревность не по разуму не служил на пользу миру или общему благу. Св. Джон Генри Ньюмен, цитируя великого Августина, напомнил нам: «Securus iudicat orbis terrarum». («Суждение всего мира неоспоримо».). Между тем — будем сдержаны и умерены в словах. Раньше это называлось «словесным разоружением». Или, говоря более благочестивым языком, — не преступайте границ братской (и сестринской) любви!

И еще раз скажем серьезно: какой гротеск, что именно тайна самой любви становится яблоком раздора. Вновь вспомним св. Августина, который называл Пресвятую Евхаристию союзом любви и мира, объединяющим Главу и членов Церкви. Невозможно представить себе больший триумф ада, чем очередное расторжение этого союза — как уже много раз случалось в прошлом. И мир, наблюдая за этим, скажет тогда, насмехаясь: «посмотрите, как они любят друг друга!»

Кардинал Вальтер Брандмюллер
29 июля 2021 г.
Оригинал: https://www.kath.net/news/75879

Перевод: Станислав Струтинский, Una Voce Russia