Поиск по этому блогу

среда, 25 сентября 2019 г.

Переходить в православие не надо: всё хорошее, что у них есть, и так уже наше

Мы часто слышим: «Не плюнуть ли на очевидный крах католических структур и не сделаться ли православным?»

Начну с того, что недвусмысленно скажу: это – искушение совершить тяжкий грех схизмы. Так что не надо.

Кроме того, как мы увидим ниже, поступить так – значит слегка попасть из огня да в полымя.

В письме, что я недавно получила, обеспокоенная католичка пишет, что действия нынешнего Папы ставят под вопрос всё ее понимание веры – и, в общем-то, по сути, всё ее понимание жизни, вселенной и вообще всего на свете. История ее многим покажется знакомой: она родилась после Второго Ватиканского Собора и никогда не знала «старой Церкви». К тому, чтобы опять стать практикующей католичкой, побудило ее восхищение двумя предшествующими Папами. Она вернулась в католичество «через чтение» и снова пришла к вере как раз в тот самый подходящий момент, чтобы увидеть, как теперешний Викарий Христа, сидящий на Петровом Престоле, самым явным образом рвет ее в клочья.

До 2013 года, пишет эта женщина, внимание ее было в основном сосредоточено на молитвенной жизни; она полюбила ранних Отцов Церкви – великих духовных писателей первых веков неразделенного христианства. И вот она так прямо спрашивает меня: почему бы ей просто не стать православной, раз на Папу нельзя положиться в том, чтобы он любил, защищал и передавал веру? Она даже ссылается на высказывания недавних Пап, особенно – Иоанна Павла II, согласно которым Католическая Церковь и православные схизматики – это «Церкви-сестры» или «два легких» одного и того же тела.

Одержимость современной Церкви фальшивым «экуменизмом» и «межрелигиозным диалогом» разъела понимание экклезиологии у верных. Католики теперь попросту не в курсе того, что православные пребывают в схизме, и что схизма – штука нехорошая: иерархи недавнего прошлого как бы убрали предупреждающие знаки, стоявшие вдоль обрыва схизмы.

Я пообещала своей заочной собеседнице, что посоветуюсь со знающими людьми и пришлю ей как можно более полный ответ, но сразу написала: «„Переходить в православие“ не надо, потому что всё, что есть у православных, всё, что ты любишь, есть и у нас – а на самом деле нам-то и принадлежит».

Если ты любишь восточную литургию – ты найдешь ее в Католической Церкви. Византийское литургическое и духовное наследие – твое. Иоанн Златоуст, Климент Римский, Поликарп, Иоанн Дамаскин, Ириней – всё это твои святые. Всё, что они писали, адресовано нам; всё величие и надежность их пути к святости – это сокровища нашей собственной Церкви. Духовность отцов-пустынников, «Апофегмата», «Добротолюбие» целиком и полностью принадлежат тебе, католику. Макарий Великий, авва Дорофей, авва Пимен, св. Моисей Мурин, св. Мария Египетская, пустынники Пахомий и Антоний – все католические святые, твои святые, твои друзья. Если ты хочешь стремиться к христианской цели освящения, к тому, что на Востоке так выразительно называют обожением – все они могут быть тебе в помощь.

После Второго Ватиканского Собора, новой Мессы и всего, что за ними последовало, православие кажется более настоящим

Нельзя не признать, что внешне православие очень привлекательно: экзотическая эстетика таинственного Востока, апостольская древность, мужественный патристический путь к святости, песнопения, иконы и архитектура, внешний вид их священников – архетипические отцовские фигуры с бородами, в черных рясах, уделяющие людям многовековую мудрость. Кому всё это не покажется захватывающим и зовущим? Подчеркивание учений и духовности первых веков христианства рождает чувство надежности и защищенности; они как будто разрубают этот невозможный ядовитый узел нашего современного беспокойства.

Православие влечет к себе людей тем, что в нём, как кажется, сохранилось что-то – или даже всё – от той строгости, содержательности, горнего смысла и рвения, от которых в Латинской Церкви отказались. А в наши дни привлекательность такого аутентичного христианства, которое не требует обращать внимание на творящиеся в Риме невообразимые сцены вполне понятна.

Одна из проблем современного, послесоборного, «мейнстримного» католичества – в том, что оно ничего от тебя не требует. По крайней мере – ничего такого, чего не требовал бы также и секулярный мир. Если вся «катехизация» целиком сводится к тому, чтобы «быть хорошим человеком», и другой такой же банальной чепухе, то чем же мы, католики, отличаемся от остального, неверующего мира? У православия есть репутация требовательной, даже взыскательной религии, и эта мысль, конечно, привлекательна для нас – детей эпохи постмодернизма, лишенной корней безотцовщины.

Но о. Майкл Мэри Сим, основатель и глава традиционалистского ордена трансальпийских редемптористов – железных монахов с острова в Оркнейском архипелаге – говорит, что на самом деле православие очень далеко от того, чтобы этой репутации соответствовать, гораздо дальше, чем католичество, в особенности – в том, чего мы обязаны придерживаться в области вероучения. Его привлекательность для католиков в нынешние времена «происходит от поверхностной оценки восточно-православной религии»: мол, у соседа на дворе трава зеленей.

«Восточно-православная религия предъявляет к человеку меньше требований, чем Католическая Церковь, – говорит он. – Оно предписывает меньше приверженности здравому учению или исполнения набора внешних нравственных и литургических норм».
Некоторым католикам, сытым по горло нынешним кризисом, может подуматься, будто православие – это просто «католичество без Папы», но отец Майкл Мэри указывает на то, как абсурдно для католика променять Ладью Петра на схизматическое сообщество из страха перед тем, что Папа-де ведет ее к схизме. Ведь именно папство – гарант не только вероучения, согласно догмату о безошибочности, но и единства христианина со Христом. Церковь учит, что умышленная схизма – это форма духовного самоубийства, разрывающего узы, которые связывают верующего с Мистическим Телом Христовым.

Соглашаясь с тем, что литургические нормы православия «строги, мистичны и очень красивы», отец Майкл Мэри говорит, что вся остальная его вероучительная и даже практическая строгость – это мираж. На самом деле православное учение – существенно иное, и существуют самые весомые причины, по которым католику, действительно верящему в то, чему учит Церковь – даже касательно таких фундаментальных материй, как божественная природа Христа и то, что мы знаем о Пресвятой Деве – попросту невозможно будет сделаться православным.

Поскольку православные отпали в схизму уже к 1054 году, они никогда не занимались более поздними вопросами Средневековья – и крайне пренебрежительно относятся к средневековой схоластике. У них нет традиции точно и четко формулировать учение, и они отвергли принцип непререкаемого авторитета. Поэтому доктрина их в большой своей части остается в размытой, «серой» зоне квази-факультативных мнений и выражений.

Отец Майкл Мэри объясняет: «От членов Православной Церкви не требуется под страхом греха верить ни в Непорочное Зачатие Пресвятой Девы Марии, ни в необходимость для спасения единства с преемником св. Петра – в то, во что обязаны верить католики и что, говоря объективно, является обязательными догматами, которые, чтобы спастись, нельзя отрицать».

Среди различных православных сообществ нет единства по многим ключевым вопросам нравственной сферы. Православная Церковь в Америке терпимо относится к неабортивной контрацепции в браке, тогда как более строгие православные объединения считают ее тяжким грехом. Что страшно, добавляет отец, «тайна исповеди у православных не столь надежна для кающегося и не столь обязательна для священника по сравнению с Католической Церковью».

Верных и традиционно настроенных католиков, которых искушает к бегству на Восток недовольство тем, как Папа Франциск размывает католические законы касательно развода, второбрачия и причащения, также ждет разочарование: эту идею он почерпнул у православных. «И в том, что касается следования внешним нравственным нормам, восточно-православная религия тоже не столь строга, как Католическая Церковь: там принимают развод и второбрачие, а также причащение разведенных второбрачных», – говорит отец.

Не все, может быть, помнят, что в начале своего понтификата Папа Франциск уже делал намеки на то, что католическое учение будет меняться, и, в частности, предлагал взять за образец как раз православный компромисс по вопросу о второбрачии.В июле 2013 года на борту самолета, летящего обратно со Всемирного дня молодежи в Рио-де-Жанейро, Джан Гвидо Векки из «Коррьере делла сера» спросил нового Папу (это была неприкрытая пропагандистская заготовка):
«Святой Отец, в ходе этого визита вы также часто говорили о милосердии. В том, что касается принятия таинств разведенными, вступившими в повторный брак, есть ли возможность изменения церковной дисциплины? Чтобы эти таинства могли стать возможностью приблизить этих людей, а не преградой, отделяющей их от остальных верных?»
Папа ответил:
«...Я считаю, что на это нужно взглянуть в более широком контексте всего пастырского попечения о браке. Поэтому здесь есть проблема. Но также – в скобках – у православных практика иная. Они следуют теологии икономии, как они ее называют, и дают второй шанс, позволяют это. Но я считаю, что эту проблему – здесь скобки закрываются – нужно изучать в рамках пастырского попечения о браке».
Православие – это не просто «католичество без Папы», и быть неким католико-православным гибридом невозможно. Обращение в православие требует отказаться от множества учений и даже исторических реалий, которые для верующего католика формируют всю его мировоззренческую позицию. Спор о Filioque – для католиков в буквальном смысле древняя история – в некоторых православных сообществах остается злободневным вопросом. Конечно, православные почитают Пресвятую Деву, но совсем не так, как мы. Среди учений, которые есть у нас, но отсутствуют у них – Непорочное Зачатие, взятие Богородицы на небо, а также чистилище.

Мы им не нравимся

От переходящего в православие ожидается, что он не только станет православным, но и отречется от многого такого, что для католичества является основополагающими учениями. Скажем без обиняков, какой именно прием ждет верующего католика во многих православных общинах, если он заявит, что хочет оставаться «в основном католиком», просто Папа ему не по вкусу. Для православных мы попросту неправы сейчас и были неправы вот уже тысячу лет. А для многих – не просто неправы, но и с ними самими обошлись неправильно. У православных христиан долгая историческая и политическая память, и нередко обиды многовековой давности воспринимаются как актуальная реальность. Короче говоря, мы им не нравимся. Мы для них еретики, но что еще важнее – политические угнетатели и захватчики.



Больше того, как ясно из приведенного выше видеоролика, будучи лишено двухтысячелетней традиции вселенскости («католичности»), превосходящей национальные и языковые границы, православие остается крайне националистичным. Православные русские, греки, копты глубоко разделены между собой и также глубоко вовлечены в текущие политические проблемы соответствующих стран.

Отсюда встает вопрос: «В какую именно Православную Церковь ты предполагаешь вступить?» Человеку ирландского, британского, немецкого, итальянского или испанского происхождения, пожалуй, нелегко будет разобраться, к какой из ветвей православия он принадлежит. Проведя одиннадцать лет в чужой стране, где нечасто услышишь мой родной язык, я могу засвидетельствовать, что чувство отчужденности и изоляции никогда полностью не проходит. А теперь представьте, что подобная культурная неприязнь станет главным принципом вашей духовной жизни.

Стефани Николас, писательница, недавно – в самый разгар нашего папского кризиса – обратившаяся из православия в католичество, говорит, что «менталитет обездоленных», играющий очень важную роль в православном мировоззрении, формирует некое чувство товарищества, но в то же время не позволяет увидеть тот факт, что это католики чаще всего подвергаются гонениям. В США православные нередко объединяются в своем антикатолицизме с протестантами.

«Когда я была подростком, – вспоминает она, – бывало, что протестанты при мне поносили католическое почитание Марии, совершенно не осознавая, что я сама по отношению к Богородице верю почти что в то же самое! Увы, я думаю, сегодня кто-то из не слишком честных православных в поисках обращений склонен лить воду на мельницу протестантской неприязни к католикам».

Затрагивает Стефани и националистический аспект православия – то, что она называет «прочной этнической привязкой к вере, которая им помогает жить как бы „отдельно от всего мира“».

Из огня католического неомодернизма – в полымя схизмы

Теория, согласно коей мы всего лишь чуточку более западные, чем они, а в остальном всё одинаково, практически всецело порождена той самой вероучительной размытостью, которую такой человек отвергает в послесоборной Католической Церкви и от которой он хочет спастись бегством. Стефани предупреждает не увлекаться православием из-за его экзотичности: «Похоже, что американцы любят всё новое, и мы это видим в массовом восхищении восточной „духовностью“, нью-эйджем, йогой и тому подобным».

«Той же притягательностью новизны обладает и православие для тех, кто хочет поверить – или не утратить веру – в Иисуса Христа», – говорит она.

В том, чтобы перейти в православную схизму с целью избежать нынешнего упадка католической дисциплины, есть внутреннее противоречие, продолжает Стефани. Размывание границ между католичеством и православием порождено той же утратой ясности, которая поразила и все прочие доктрины Церкви.

«Я думаю, что то расплывчатое отношение к аду и греху, которое в последнее время принято в человеческой составляющей Католической Церкви, прямо связано с размытыми границами нового экуменизма», – говорит Стефани.

«Второватиканизм в своей гордыне отрицает необходимость человеку сделать первые шаги навстречу Богу, поэтому неудивительно и то, какие проблемы возникают, когда он начинает бежать – в данном случае, в направлении обрыва схизмы. Если незачем бояться ада, то что такого уж особенного в грехе схизмы?»

Возникновению этой путаницы в головах поспособствовали выражения, которыми в последние десятилетия пользовались даже Папы: «Если Православная Церковь теперь не схизматическая секта, а лишь более слабое „легкое“, тогда и верным нечего бояться, если они променяют воскресную Мессу под гитарки на великолепную Божественную Литургию. Отсюда логично следует: может быть, стать православным вообще значит совершить хороший поступок во благо единства...»

Так как же нам справиться с этим кризисом?

Любя Христа и стараясь быть ближе к Нему. Если восточная литургия, древняя патристика и духовность отцов-пустынников тебе в этом помогает – вперед. Молитва, пост, частое принятие таинств, уроки Писания и вероучения. Стремление к дружбе и близости с Богом. В любую пору – мирную ли или бурную – ответ на вопрос «что нам делать» будет один и тот же. В этом – не только жизнь христианина, но и смысл человеческой жизни.

Вполне возможно, что сейчас католики переживают худший кризис со времен III века, но породившая его причина, стоящая за ним идея – в том, что мы должны знать истину о Боге. Здесь не может быть неопределенности, размытости, нечеткости. И если для нашего спасения необходимо, чтобы мы знали истину однозначно, ясно и так, чтобы она была сформулирована без двусмысленностей – тогда необходим и Папа. Внутри Церкви сейчас происходит ожесточенная борьба вокруг того, что истинно, а что не истинно, однако борьба эта вызвана тем, что мы знаем: что-то должно быть истиной, должен быть ответ, который можно найти, выразить и понять.

В противоположность этому даже говорить о том, во что верят «все православные», нельзя. Во многих случаях наши представления о вероучительной ясности и четкости в православии просто неуместны. Двусмысленность и допущение различных трактовок – то, что дисциплинированный разум обязан отвергать – являются нормальной составной частью их церковной жизни. И точно так же, как мы отвергаем берголианские стремления к двусмысленности, так должны мы отвергать их и у православных.

Стефани приводит такую цитату из Исаии: «Как многие изумлялись, смотря на Тебя, – столько был обезображен паче всякого человека лик Его, и вид Его – паче сынов человеческих!» Она добавляет: «Было ли видно очам людским, что Иисус – Сын Божий, или нет, не меняет того факта, что Он был и есть именно Тем. Это же верно и применительно к Его Телу, Церкви. То, как вел себя святой Петр во время Страстей Христовых, несколько утешает меня, когда я вижу, как сегодня ведет себя его преемник».

Хилари Уайт. Первая публикация (на англ. яз.): «OnePeter5», 18 сентября 2019 г.

вторник, 24 сентября 2019 г.

Кардинал Сара: запрет традиционной литургии может быть вдохновлен только демоном

Эдвард Пентин из «National Catholic Register» взял интервью у префекта Конгрегации богослужения кард. Робера Сара. Кардинал, чей срок служения в Конгрегации, весьма вероятно, закончится в нынешнем ноябре, рассказывает о своей последней книге «The Day Is Now Far Spent», о ожиданиях от предстоящего синода по вопросам Амазонии и о том, стоит ли африканцам танцевать на Святой Мессе. Среди прочего кардинал Сара обратил внимание на некоторые проблемные аспекты в литургии.

* * *

Мне кажется, что конституция [Второго Ватиканского Собора] «Sacrosanctum Concilium» — это важный текст, который позволяет проникнуть в глубокое и мистическое понимание литургии. Нам нужно было выйти из определенного рода рубрицизма. К сожалению, рубрицизм заменили дурной креативностью, которая превращает Божию работу в человеческую реалию. Современная техническая ментальность хотела бы свести литургию к эффективной педагогической деятельности. Для этого мы стараемся сделать обряды праздничными, привлекательными и дружественными. Однако литургия не имеет иной педагогической ценности, кроме той, когда она полностью направлена ​​на прославление Бога — на почитание Бога и освящение человека.
С этой точки зрения активное участие подразумевает искание в себе того святого оцепенения, того радостного страха, который заставляет нас смолкнуть пред Божьим величием. Чтобы войти в сферу божественного, мы должны отказаться от соблазна оставаться в сфере человеческого.

В этом смысле достойно сожаления то, что пресвитерии наших храмов не являются местом, обособленным для богослужения, что мы входим туда в светской одежде, что переход из сферы человеческого в сферу божественного не обозначен архитектурной рубежом. Подобным образом, если, как учит Собор, Христос присутствует в провозглашении Своего Слова, очень жаль, что чтецы не имеют соответствующего одеяния, которое показывает, что они произносят не человеческие слова, а Слово Божие.

Наконец, если литургия является работой Христа, то священнослужителю нет необходимости вносить в нее свои комментарии. Богу угодно вовсе не множество формул и вариантов на выбор, и не постоянное изменение молитв и обилие литургической креативности, а метанойя — радикальная перемена нашей жизни и поведения, серьезно загрязненных грехом и отмеченных ползучим атеизмом.

Необходимо помнить, что, если Миссал позволяет сделать комментарий, то этот комментарий не должен становиться светской и человеческой речью, и тем более — рассказом о текущих делах или светским приветствием присутствующих; это должен быть лаконичный призыв ко вступлению в тайну.

В литургическом действии нет места ничему мирскому. Было бы серьезной ошибкой считать, что светские, зрелищные элементы поощрят верующих к участию. Эти элементы могут поспособствовать только человеческому участию, а не участию в Христовом религиозном и спасительном действии.

Красивую иллюстрацию этого мы видим в предписаниях Собора. В то время как Конституция о Священной Литургии постоянно рекомендует сознательное и деятельное участие и даже полное понимание обрядов, она вместе с тем рекомендует и латинский язык, предписывая, чтобы «верные Христу умели совместно произносить и петь, причем также и по-латински, предназначенные им неизменяемые части чина Мессы».

(…) Как недавно напоминал нам Папа Франциск, священник не должен делать из себя шоумена, чтобы завоевать восхищение публики. Наоборот, он должен участвовать в Христовом действии, входить в него, становиться Его инструментом. Поэтому он не обязан постоянно говорить и смотреть на собранных людей, а скорее должен действовать in persona Christi и включать верующих в такое участие.

Поэтому уместно будет время обряда покаяния, оффертория и евхаристической молитвы обратиться всем вместе к кресту, или лучше к востоку, чтобы выразить свое желание участвовать в деле культа и искупления, которое совершает Христос, а через Него исполняет Церковь.


Отвечая на вопрос, почему, как он думает, всё больше молодых людей привлекает традиционная литургия, кардинал Сара, в частности, сказал:

Я не просто так думаю — я это вижу, я являюсь этому свидетелем. Молодые люди рассказывают мне о своем абсолютном предпочтении экстраординарной формы. (...) Прежде всего — как можем мы понять, как можем мы не удивиться и не быть шокированы тем, что то, что вчера было общепринятым правилом, сегодня запрещают? Разве запрет экстраординарной формы или подозрительное отношение к ней может быть вдохновлен чем-либо, кроме демона, желающего удушить нас и привести к духовной смерти?

Полный текст интервью на английском языке см. на сайте «National Catholic Register», частичный белорусский перевод — в блоге «Scriptorium nostrum».

пятница, 31 мая 2019 г.

Литургия – не «дело народа»: против литургического пелагианства

В ходе литургических реформ 1960-х-70-х гг. стало модно учить, что греческое слово «литургия» (λειτουργία, leitourgia) означает «дело народа». Отсюда возникла новая идея: будто в контексте богослужения «литургия» – это то, в чём должны играть ведущую роль и даже совершать ее миряне.

Означает ли слово λειτουργία «дело народа»? Нет.

Вне всякого сомнения, «литургия» не значит «дело народа», и на примерах из Священного Писания я покажу, почему так. Но прежде, чем мы обратимся к Писанию, взглянем на само греческое слово.

«Литургия» по-гречески


Как часто бывает в греческом языке, слово λειτουργία составное. Первая его половина происходит от греческого laos, что значит «народ». (В аттическом диалекте представлен вариант leos, имеющий то же значение.) От слова laos (или, на аттическом диалекте, leos) происходят английские слова laity и laypeople («миряне»). Это общее обозначение некой совокупности людей. Греческое имя Менелай (Menelaos) означает «тот, кто выдерживает народ», а Николай (Nikolaos) – «тот, кто побеждает народ». [По более принятому толкованию, первый элемент в этих именах – соответственно, μένος, menos «сила, мощь» и νίκη, nike «победа», а второй – λαός, laos «народ». – прим. пер.]

Вторая часть слова «литургия» происходит от греческого ergon, означающего «работа», как в словах «эргономика», «энергия» и «синергия».

Соединив два греческих корня, получаем искомое – λειτουργία, leitourgia.

Означает ли λειτουργία «дело народа» или «дело для народа»?


Итак, наш термин состоит из двух греческих слов – «народ» и «дело», но как их правильно расположить, чтобы получился правильный смысл? С одной стороны он может означать «дело народа», то есть что-то, что народ совместно делает. С другой – возможно прочтение «дело для народа», то есть то, что делается ради народа и его блага.

Вариант 1: литургия как «дело народа». Те, кто в 1960-е и 70-е пел «кумбайя» и выступал за литургию в стиле Элвиса Пресли, настаивали на первом варианте: литургия – это то, что собравшийся народ делает вместе. Отсюда выросло то представление, что миряне должны руководить молитвами, читать чтения, готовить алтарь, брать в руки Чашу и Святые Дары, раздавать Причастие, благословлять тех, кто по очереди подходит причащаться и омывать священные сосуды. В конце концов, раз литургия – это «дело народа», то народ и должен выполнять активную роль.

Вариант 2: Литургия как «дело для народа». Историческое же и традиционное понимание термина λειτουργία состоит в том, что это дело, совершаемое кем-то одним ради народа. Множеству христиан, которых научили, будто литургия – это «дело народа», узнать об этом будет сокрушительно, но факт есть факт. У Платона и других греческих авторов λειτουργία – это именно дело, совершаемое кем-то одним ради народного блага. Как следствие, в зависимости от контекста греческий термин приобретает священническую или политическую окраску. В Библии он обычно применяется в священническом значении, но мы рассмотрим и отрывок из Послания к Римлянам, где его смысл выраженно политический.

Обратимся за ответом к Священному Писанию. Из рассказа о рождении Иоанна Крестителя мы узнаём, что его отец Захария принадлежит к ааронову священству колена Левия. В этом качестве он в положенное ему по распорядку время («в порядке своей череды») совершает служение в Храме. [В другой статье я поясняю, почему эта деталь показывает нам, что Христос родился в конце декабря.] В Евангелии говорится, как святой Захария входит в Храм для служения, и в греческом оригинале то, что он там делает, описывается словом «литургия»:

«А когда окончились дни службы (λειτουργίας) его, возвратился в дом свой». (Лк. 1:23)

Собрал ли Захария хоть сколько-то народу для богослужения? Нет, мы читаем, что к его обязанностям относилось войти в Храм и поднести Всевышнему каждение. Посредством этого обряда он представлял Богу молитвы народа. Становится очевидно, что свою «литургию» он в качестве священника совершал ради народа, а не при участии других людей.

Другой пример – в Послании к Евреям.

«Также окропил кровью и скинию и все сосуды Богослужебные» (букв.: сосуды, используемые в служении, σκεύη της λειτουργίας). (Евр. 9:21)

Здесь описывается то, как Моисей освятил скинию и сосуды для ветхозаветного богослужения. К скинии (шатру) и сосудам могли прикасаться только левиты, которые и распоряжались ими ради блага Израиля. Мы снова видим, что λειτουργία относится к тому, что делает ради мирян священническое сословие.

Литургия Христа для народа


«Но Сей Первосвященник получил служение (λειτουργίας) тем превосходнейшее, чем лучшего Он ходатай завета, который утвержден на лучших обетованиях». (Евр. 8:6)

Автор описывает Христа как Первосвященника, Который ныне осуществляет лучший, Новый Завет посредством лучшей литургии (λειτουργία). И здесь тоже λειτουργία – это то, что делает Христос ради нас и нашего спасения. Примечательно, что Он при этом представляет Свое Тело и Кровь Отцу во искупление для нас – что, собственно, и совершается в литургии каждой Мессы.

Римский император как совершитель литургии. Не забудем и о том, как святой Павел называет совершителем литургии злого императора Нерона. В 13-й главе Послания к Римлянам св. Павел объясняет, что «литургию» осуществляет римский император и все политические правители:

3 Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых.  Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее, 4 ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга (διάκονός, diakonos), отмститель в наказание делающему злое. 5 И потому надобно повиноваться не только из страха наказания, но и по совести. 6 Для сего вы и подати платите, ибо они Божии служители (λειτουργοὶ, leitourgoi), сим самым постоянно занятые. 7 Итак отдавайте всякому должное: кому подать, подать; кому оброк, оброк; кому страх, страх; кому честь, честь.

Императора св. Павел определяет как διάκονός, диакона, а всех правителей – как λειτουργοὶ, совершителей литургии. Не станем забывать, что император этот – Нерон, и всё же он получает от Павла священнические титулы.

Собственно, далматика, в которую облачаются диаконы – это императорское одеяние, традиционное для византийского двора. Не могу сейчас найти источник, но где-то мне попадалось, что Константину разрешалось читать во время литургии Писание, когда он еще не был крещен, поскольку в силу своего императорского статуса он считался квази-диаконом. В Константинополе же император шествовал в процессиях с Патриархом и духовенством, часто – облаченный в далматику.

Вернемся снова к «литургии» в 13-й главе Послания к Римлянам. Как мы увидели, императору и другим римским правителям присваивается титул λειτουργοὶ. И это не литургисты, придумывающие ход службы. Нерон не говорит народу, когда надо спеть «Gather us in, the rich and the haughty». [«Собери нас, богатых и гордых»: строка из песни современного протестантского автора Марти Хаугена, часто используемой в США в контексте католического богослужения нового обряда. – прим. пер.] Но эти римские правители, согласно Павлу, поставлены Богом, дабы осуществлять правосудие для народа.

Литургия как дело для народа


Итак, по крайней мере, в Ветхом и Новом Завете литургия – это некое священническое или политическое дело, совершаемое для блага народа. Общинное оно только в том смысле, что делается ради других.

Священник, в одиночестве служащий Мессу в гостиничном номере где-то в российской глубинке творит «дело для народа», хотя никого больше рядом с ним нет.

Также и Папа, собравший на Мессу 10 тысяч человек, осуществляет «дело для народа», но не присутствующие превращают его в «литургию». Литургия совершается in persona Christi ради народа. Так и Захария мог совершать «литургию» в Храме в полном одиночестве, с одним только кадилом в руках.

Христос, умирая на кресте, осуществил новую λειτουργία ради людей всего мира. Это был литургический акт, в котором никто не участвовал танцем, выступлением, чтением из какой-либо книги или ношением сосуда. Подлинное «деятельное участие» осуществляли Богородица, святая Мария Магдалина, другие женщины и апостол Иоанн, вознося сердца к божественному Распятому Учителю. С болью и в молчании они приняли кровавую λειτουργία, которую совершил для них Христос.

Пришла пора нам понять литургию как священническое дело, совершаемое Христом ради Его народа. Кардинал Сара сформулировал это так:

«Литургия – это не мы с вами. Это не то, где мы должны выражать свою идентичность или отмечать достижения, превозносить или развивать нашу культуру и местные религиозные обычаи. Литургия – это, прежде всего, Бог и то, что Он совершил ради нас». [«The liturgy is not about you and I; it is not where we celebrate our own identity or achievements or exalt or promote our own culture and local religious customs. The liturgy is first and foremost about God and what He has done for us». – Кардинал Робер Сара. Выступление на конференции «Sacra Liturgia» 12 июля 2016 г. Полный текст на английском языке см. здесь. – прим. пер.]

Литургия – это Бог и Его дело, которое Он совершает для Своего народа. Всякий, кто говорит нам, что в литургии мы должны заниматься самовыражением, подрывает библейский смысл литургии. Литургия как «дело народа» – это литургическое пелагианство, ересь, говорящая, будто человек может спастись сам, естественными своими действиями.

д-р Тейлор Маршалл. Первая публикация (на английском языке): TaylorMarshall.com, 2017 г.