Поиск по этому блогу

воскресенье, 13 мая 2018 г.

Отец Михал Ермашкевич OP: Еще раз о чрезвычайной форме литургии

Знакомый многим в России белорусский священник-доминиканец о. Михал Ермашкевич откликнулся на статью в газете «Каталіцкій веснік». Предлагаем читателю русский перевод его письма, которое также было опубликовано в газете.

Уважаемая редакция «Католического вестника»!

Прочитал в номере от 8.04.2018 г. статью «Церковь и Братство Пия Х» под рубрикой «Вопрос священнику» и с удивлением узнал, что нас, т.е. верующих, приверженных экстраординарной форме литургии (а священник – тоже верующий) в Беларуси, оказывается, очень мало или вообще нет (?!). Чувствую себя просто обязанным заявить, что МЫ ВСЁ ЖЕ ЕСТЬ, и нас гораздо больше, чем кажется!

Просто в результате нездорового отношения к себе (о чем ниже) многие не решаются заявить о своих духовных предпочтениях. Процитирую фразу целиком: «Однако кажется, что в нашей стране очень мало или вообще нет верующих, которые бы отличались такой привязанностью, принимая во внимание, что Церковь в Беларуси после II Ватиканского Собора беспрепятственно перешла к совершению Таинств на национальных языках».

Начну с последнего. Еще с какими препятствиями! И далеко не на всех национальных языках! И дело даже не в том, что в Советском Союзе Церковь была в непростой ситуации, находилась в определенной изоляции от того, что происходило в Ватикане. Просто в природе долгое время не существовало текстов новой литургии именно на белорусском языке, только польские (имеется в виду – на нашей территории). А это порождало межнациональные конфликты между верующими (в Беларуси и не только различие языков разделяло приходы) или способствовало полонизации всех католиков, что крайне негативно сказывалось на и без того сложном положении Католической Церкви, которая воспринималась как чужеродная организация. А сколько проблем было и по сей день остается с переводами литургических текстов! Долгое время каждый священник был сам себе переводчиком, а утвержденные переводы тоже, мягко говоря, не идеальны. Но это совсем другая тема...

В течение многих лет после Собора даже новая литургия по польским переводам служилось в духе вполне традиционном, лицом на Восток, с сохранением всего «старого» благочестия, благодаря которому вера пережила атеистические времена. И если бы с самого детства мое личное знакомство с католической верой, в которой я был крещен, начиналась не с Традиции, а с современных экспериментов над литургией (которым почему-то везде дается «зеленый свет»), с уверенностью могу утверждать, что священником я бы не стал! Да и вряд ли бы был частым посетителем храма... И не я один такой!

Вступив в начале 90-х в католический орден в Польше, я впервые встретился с т. наз. новыми движениями. Очевидно, что моя традиционная набожность все же была и остается действительно католической; новое для себя я воспринимал благосклонно – как право каждого в пределах Католической Церкви идти самым подходящим ему путем к Богу, хотя моему мировосприятию это новое и не соответствовало. Но я прочно верил – поэтому и выдержал, поэтому и принял Таинство священства – что традиционная латинская литургия и духовность дождутся своего времени. И действительно, дождались! Однако для меня стало огромным шоком то, что документы Бенедикта XVI и Папской комиссии «Ecclesia Dei» относительно традиционной литургии были восприняты многими представителями духовенства враждебно и агрессивно. Куда же девалось провозглашаемое ими католическое послушание Верховному Понтифику (в отсутствии которого так горячо обвиняют архиепископа Марселя Лефевра и его последователей)? Для меня это непонятно.

Если Папа говорит: «Можно!», почему многие священники и дальше продолжают считать дособорную Мессу чем-то устаревшим, запретным, вредным, а противостояние ее возрождению – своим «святым» долгом? Чем они руководствуются? Чего боятся? Я посоветовал бы им просто лучше и больше вникнуть в смысл «Summorum Pontificum» и комментариев самого Бенедикта XVI, а также «Universae Ecclesiae».

Повторюсь: мы есть в Беларуси и не требуем ничего незаконного, только практической реализации своего права, подтвержденного Святым Отцом. То, что кто-то может не воспринимать традиционную духовность как свою, я понимаю. Да никто никого к этому и не принуждает. Но зачем морально уничтожать (как чуть ли не врагов народа) тех, для кого она – как родная мать, рождающая и оберегающая веру? Где элементарная христианская любовь? Невольно начинаешь сомневаться в подлинности и христианской природе нового благочестия, которое навязывается верующим, лишь бы только они не заинтересовались Традицией, благодаря которой, однако, Церковь просуществовала столько веков, и которая и сегодня многим может помочь отыскать свой путь к Богу. Как оправдаются перед Ним те, кто относится к традиционалистам как к католикам худшего сорта, с которыми не стоит считаться, и выталкивает их на периферию католической жизни и церковной общины, которой они много могли бы дать полезного, заняв более подходящее место?..

С уважением,
о. Михал Ермашкевич ОР

P.S. Вышесказанное относится не столько к уважаемому автору статьи, сколько к общей ситуации, замалчивать которую я считаю неправильным.

понедельник, 26 марта 2018 г.

Парафразы Молитвы Господней

Отче наш возлюбленный, по благости Своей из ничего создавший нас по образу и подобию Своему, и, падших, выкупивший нас за Единородного Своего от вечного проклятия и соблаговоливший сделать нас чадами Своего усыновления, и любовью Своею, превосходящею родительскую нежность, не оставляющий нас и поныне! О, как бы нам так Тебя любить и почитать, Отче, чтобы воистину достойны мы были зваться Твоими детьми!

Сущий на небесах, по славе Своей и величию, там, где тысячи тысяч ангелов Тебе служат, и десять тысяч раз по сотне тысяч их предстоят Тебе! Мы же, изгнанные сыны Твои, в сей долине слез блуждаем, сбившися с пути, и к Тебе вздыхаем, скорбя и плача. Посему, Отче наш, сущий на небесах, внемли же милостиво мольбам и томлениям сынов Своих и привлеки сердца наши ввысь, к Себе, и да пребудем у Тебя на небе.

Да святится — того только желаем — имя Твое у нас, само в себе святое и славное; и даруй милость, чтобы нам везде и всегда помнить, чтить и восхвалять его, ведь от восхода солнца до запада достойно хвалы имя Господне. [Пс. 113:3]

Да придет в сердца и души наши Царствие Твое, прочь изгнав оттуда плотское, мирское и диавольское. А Царствие сие Твое есть благодать, силою которой мы устремляемся со рвением и жаждой перейти во славу Твоего владычества.

Да будет воля Твоя, ибо ничего святее и желаннее ее нельзя помыслить как на небесах, у ангелов и избранных Твоих, с их всё превосходящей радостию и блаженством, так и на земле между людьми, предающимися ей совершенно, равно в невзгодах и в благополучии, в горестях и в утехах. Все же противящиеся воле Твой да рассеются.

Хлеб наш насущный, не только тот, которым кормится тело наше, но и тот, коим питается душа, сиречь — животворящее Слово Твое и Хлеб Ангельский, дай нам на сей день. Отче, воззри на нищету сынов Своих, да ни в один из дней сих не обременяет нас нужда.

И прости нам, Отче щедрый, безмерные долги наши, премногие и тяжкие грехи наши и нерадения скопившиеся, по коим ни нам, ни кому-либо сотворенному не достанет расплатиться. Потому-то и молим бескрайнее Твое милосердие об отпущении их, чтобы Ты нам простил их, как и мы сами, ради любви Твоей, прощаем должникам нашим, тем, кто когда-либо досадил нам. Ты же, Отче кроткий, смягчи неподатливую черствость и горечь сердец наших, да соединимся все мы в святом милосердии Твоего Духа.

И не введи нас, сосуды хрупкие, во искушение, которому мы легко поддаемся. Соблазняет нас плоть, возмущает мир, осаждает диавол — пытаются нас разлучить с Тобою, Отче. Ты же Един — прибежище и сила наша; молю, не попусти нам искушаемыми быть больше, нежели для нас посильно.

Но избавь нас от лукавого и от всякого зла, будь то душевного или телесного, коему нет числа. Прежде всего же избавь нас от зла вины, Тебя, Боже, высшее благо наше, оскорбляющей. Избавь нас также, сколь то будет ко славе Твоей и к нашему спасению, от зла тех наказаний — от скорбей, позора, войны, голода, недугов, нужды и прочего подобного — что заслужили, без сомнения, грехи наши; и причисли нас к сонму вечно наслаждающихся на небесах Тобою, высшим благом. Ибо что есть у меня на небе? И что, кроме Тебя, желать мне на земле, Боже сердца моего и удел мой, Боже, вовек! [Пс. 73:25-26]

Аминь, то есть: да будет, Отче, то, о чём мы просим, по благоутробному милосердию Твоему, по заслугам Сына Твоего, по любви Духа Святого.

Латинский текст: Coeleste Palmetum, editio quinta, Mechliniae, MDCCCLXVI, pp. 374-376. Approbatio: Mechliniae, die 22 Februarii anni 1866. Engelbertus, Card. Arch. Mechl. Перевод: Una Voce Russia.

воскресенье, 18 марта 2018 г.

Почему в конце Поста мы закрываем распятия?

Придя сегодня в храм, многие верные могли с удивлением заметить, что распятие на алтаре, а кое-где — и другие священные изображения, укрыты фиолетовой тканью. Это значит, что наступило пятое воскресенье Великого Поста, в традиционном Римском обряде называющееся также Первым воскресеньем о Страстях Господних (Dominica I Passionis). За ним последует Второе воскресенье о Страстях Господних, или Пальмовое (Вербное) – Dominica II Passionis, seu in palmis, а весь этот период литургического года называется Страстны́м временем – Tempus Passionis. Почему же именно в эти дни, ведущие нас к переживанию страданий и крестной смерти Спасителя, мы лишены созерцания образа Его распятия?

О. Эдвард Макнамара, профессор литургики Папского университета «Regina Apostolorum», вспоминает в этой связи существовавший в Германии в IX в. обычай в начале Великого Поста растягивать в храме большое полотнище, называвшееся «Hungertuch» («Голодный плат») и полностью скрывавшее алтарь от прихожан в течение всех дней Поста вплоть до чтения Страстей Господних от Луки в среду Страстной недели и произнесения слов: «завеса в храме раздралась по средине» (Лк. 23:45) – при этих словах ткань убирали.

Алтарь в часовне крипты
кафедрального собора
Непорочного Зачатия (Москва)
с закрытым распятием.
Великий Пост 2011 г. 
Эта практика, в свою очередь, может быть связана с еще более древним обрядом изгнания из церкви совершающих публичное покаяние (как и чин их принятия обратно в литургическую общину, этот ритуал по сей день существует в Римском Понтификале так называемой экстраординарной формы). Со временем он вышел из повсеместного употребления, и теперь уже весь приход во главе со священником символически вступал в Пепельную среду в число кающихся; не допускать к публичному богослужению всех его потенциальных участников невозможно, поэтому алтарь – Святая Святых – стали скрывать от взора тех, кто лишь в пасхальные дни должен будет примириться с Богом.

Со временем закрывать стали только распятия, а по аналогии с ними – и все другие священные изображения в храме (хотя витражи и стояния Крестного Пути никогда не закрывают); с XVII в. делать это положено лишь в последние две недели Поста – то самое Страстно́е время, которое сейчас и наступает, а если точнее – вечером в субботу, перед первой вечерней Первого воскресенья о Страстях Господних. Открывают крест теперь в Великую (Страстную) Пятницу в ходе обряда его почитания, а прочие изображения – незадолго до Мессы навечерия Пасхи или уже во время ее, при пении «Gloria in excelsis».

Великий литургист XIX века аббат Проспер Геранже OSB указывает на мистический и духовный смысл укрывания образов. Мистический, по его словам, восходит к заключительным словам читаемого в Первое Страстное воскресенье евангельского отрывка (Ин. 8:46-59): засвидетельствовав о Себе как о Сыне Божием и вызвав тем самым гнев фарисеев, хотевших побить Его камнями, Иисус «скрылся и вышел из храма, пройдя посреди них, и пошел далее». Подобным образом теперь Он скрывается от мира, готовясь свершить тайну Своих страданий. «Предчувствие этого страшного часа, – пишет дом Геранже, – побуждает мучимую им Мать (Церковь) скрывать изображение своего Иисуса; крест укрывается от очей верных. Закрываются также и статуи святых, ибо не справедливо ли, чтобы, раз должна быть затмнена слава Учителя, то и ученик не появлялся бы на свет».

Духовное же толкование указывает нам на то, что если в торжества Обретения и Воздвижения Честного Креста Господня мы почитаем его как трофей Христовой победы, то в дни Страстного времени он – лишь символ претерпеваемых Христом страданий и унижения. «Столь велики были муки Спасителя во время Страстей Его, что Его Божественная природа была почти что полностью затмнена. Но и человеческая Его природа подверглась затмению до такой степени, что Он мог сказать через пророка Своего: «Я же червь, а не человек» (Пс. 21:7). Лицо Его и всё тело были настолько обезображены ударами, что нашего Иисуса едва можно было узнать! Раны сокрыли и Божество Его, и человечество. Потому в эти последние дни Поста мы укрываем распятия, скрывая нашего Спасителя под скорбным пурпуром», – пишет дом Геранже.

Во второй половине XX века были попытки отказаться от укрывания распятий и прочих священных образов, однако в отличие от многих других благочестивых обычаев этот обряд пережил рвение реформаторов.