Поиск по этому блогу

четверг, 22 ноября 2018 г.

Почему латынь — правильный и уместный язык для римо-католической литургии

То, почему латынь — правильный и уместный язык для римо-католической литургии, мы лучше поймем, если начнем с истины, известной всем по собственному опыту. Каждый раз, говоря на каком-либо языке, мы используем то, что у лингвистов называется речевым стилем. Это обозначает определенную степень формальности, утонченности и сложности — от грубых, обиходных или сленговых словечек в нижней части спектра до самых изящных поэтических речений в верхней. Разговаривая на своем родном языке, человек может, в зависимости от обстоятельств и собственного уровня образования, употреблять тот или иной стиль. Точно так же можно сказать, что и сами по себе языки относятся к различным стилям.

Ниже всего стоят жаргоны и пиджины (пиджин определяется как «грамматически упрощенное средство общения, возникающее при коммуникации между двумя и более группами, не имеющими общего языка; его лексика и грамматика обычно ограничены и часто происходят из нескольких языков»).

Чуть выше расположены языки обычного общения. Заметное различие состоит в том, что лингвистические ожидания в отношении словоупотребления, произношения, грамматики, стиля и т. п. здесь значительно выше. То, что «сойдет» для жаргона или сленга, «недопустимо» во многих повседневных контекстах.

На следующей ступени стоят так называемые престижные языки. Разумеется, есть люди, для которых эти языки являются родными, но множество других выбирает их в качестве второго или третьего языка ввиду имеющейся у этих языков репутации. На протяжении более чем тысячи лет таким престижным языком был французский. В Европе многие столетия престижным языком была латынь, а у римлян — классический греческий. Заметим, что здесь лингвистические ожидания еще выше, поскольку такие языки должны служить признаком образования, культуры, принадлежности к свету. Русский XIX века говорил по-французски для того, чтобы показать свою причастность к космополитичной аристократии.

Наконец, еще выше — и с этим сочетаются еще более высокие лингвистические ожидания — стоят зарезервированные языки. Все приходящие на ум примеры — это языки, которые когда-то были престижными, но ныне их употребление практически полностью ограничено религиозной сферой: древнееврейский, классический греческий, латынь, сирийский, церковнославянский, а за пределами христианского мира — санскрит и коранический арабский. Они пользуются особым уважением потому, что на этих языках мы выражаем свое почтение; постепенно они зарезервировались за контекстом священного или, по крайней мере, тесно ассоциируются с ним.

Существует также различие между лингва-франка и престижным языком. На лингва-франка общаются между собой носители других языков, которым требуется общее средство коммуникации для практических нужд, как, например, когда итальянец и японец ведут деловые переговоры по-английски. Престижный же язык изучают также и по причинам культурного характера. Иными словами, престижный язык могут изучать и те, кто не имеет в этом практической потребности. Поскольку зарезервированные языки всегда появляются из числа престижных, ими пользуются не только из соображений практичности. Если сказать вкратце, низкие стили языка обычно более практичны по своей природе, тогда как высокие более культурны, церемониальны и духовны.

Язык — это не просто средство практической коммуникации, это еще и воплощение мысли и произведение искусства, высочайшее выражение нашего разума, духа и обращения к горнему. Например, стихи не пишут из чисто практических соображений. Среди того, что делает престижный язык престижным — глубина, тонкость и широта обретаемой в нем выразительности, которым он обязан богатством своей истории; в еще большей степени это касается зарезервированных языков, которые исполнены сакральных ассоциаций, поскольку люди молятся на них сотнями или даже тысячами лет. В некотором смысле язык неразрывно соединен с действием, ритуалом, смыслом. Он сам стал символом, поддерживающим и украшающим другие символы.

Уловив эти различия, мы поймем, что переход латыни из числа языков общения в сферу престижных языков, а затем и ее становление в качестве зарезервированного языка — естественный процесс, параллели которому мы находим и относительно других языков по всему миру и на протяжении истории.

Если же литургия уже совершается на зарезервированном языке, отказ от него, конечно, станет с лингвистической точки зрения шагом вниз — вероятно, очень заметным шагом, и именно так мы можем оценить переход на «народные языки», по определению относящиеся к более низкому стилю.

Латынь — ключевой компонент католической Традиции, существующий не параллельно ей, а внутри нее; по сути, это средство, с помощью которого Традиция в западном мире передавалась из поколения в поколение. Даже если все современные люди согласятся, что латынь должна быть полностью упразднена, она не перестанет быть частью Традиции: это бесспорный и неизменный факт. Ее можно сравнить с целибатом. Церковный закон, согласно которому священник не может жениться, проистекает из Традиции. Сегодня многие «эксперты» говорят, что «знают», будто безбрачие — причина нехватки священников. Наряду с женским священством целибат стал излюбленной мишенью для модернистов, и каждый «современный» католик вроде как обязан быть его противником. Однако он — часть Традиции, и потому его существование необратимо. В этом смысле между латынью и целибатом есть немало общего. Хотя она используется в литургии не по божественному, а по церковному закону, тем не менее, она составляет часть Традиции (как древнегреческий, церковнославянский, сирийский, древнеармянский и т. д. — для Восточных Церквей) и потому должна сохраняться вне зависимости от наших личных современных взглядов.

Заблуждение, вызвавшее отказ от латыни, было по своей природе неосхоластическим и картезианским, а именно — оно состояло в мнении, будто содержание католической веры не имеет воплощения, а неким образом абстрагировано от материи. Так многие католики сочли, что Традиция — это лишь некий дошедший до нас концептуальный смысл, не связанный с тем способом или путем, которым он до нас дошел. Но это не так. Сам латинский язык принадлежит к числу того, что передано нам наряду со смыслом всего, что на латыни написано или поется. Более того, сама Церковь не раз подчеркивала это обстоятельство, особо выделяя латынь и воздавая ей великую хвалу, называя ее действенным знаком единства, католичности, древности и вечности Латинской Церкви.

Латынь, таким образом, обладает свойствами, подобными сакраменталиям: как григорианский хорал можно назвать «музыкальной иконой римо-католичества» (Джозеф Суэйн), так латынь — его «лингвистическая икона». Оказавшиеся в плену рационализма литургические реформаторы отнеслись к латыни как к чему-то случайному, как к оберточной бумаге на товаре. А на самом деле она скорее как кожа для человека. Кожа — явление поверхностное, но если ее содрать, в результате получится уродливое месиво.

Питер Квасьневский
Первая публикация (на англ. яз.): «LifeSite», 19 ноября 2018 г.

среда, 3 октября 2018 г.

Святого Франциска чествуют антифранцисканцы

Святой Франциск Ассизский, утешивший собою Церковь XIII столетия одновременно с трудами св. Доминика де Гусмана – не та послащенная, разбавленная персона, озабоченная диалогом всех со всеми и защитой окружающей среды, какою его делают начиная с 60-х годов прошлого столетия; он не воплощает в себе требования духа Второго Ватиканского Собора, не является ни тем лишенным логики салонным доброжелателем, каким он мил столь многим нашим современникам из числа духовенства и мирян, ни знаменосцем пацифизма, ни глашатаем «необходимых различий», как это называет кардинал Джанфранко Равази.


Именно лекцией под названием «Необходимые различия» открыл недавно президент Папского Совета по культуре проходившее 21-22 сентября в Ассизи культурное мероприятие «Il Cortile di Francesco». «Различия видятся не как препятствие, а как то, что обогащает человека», – сказал в этой связи директор пресс-службы ассизского монастыря Сакро-Конвенто о. Энцо Фортунато.

«Не как стены, а как мосты, сближающие людей и соединяющие людей, их истории, их культуры и традиции. Вступительное слово кардинала Равази воплощает в себе суть этого четвертого по счету съезда – именно эти различия станут путеводной нитью более чем тридцати встреч, запланированных в Ассизи».

Таким образом, праздник святого Франциска, который Церковь готовится отметить 4 октября, уже начался в Ассизи под анти-францисканской эгидой. Статья того же Равази, опубликованная в «Коррьере делла сера» минувшим 16 сентября, живо представляет ход мысли, призванный удушить чудесное евангельское и миссионерское семя, посеянное Рыцарем Господним, вступившим в брак с Госпожой нашей Бедностью.

Начать с того, что автор открывает свое писание не словами св. Франциска и не словами Христа, ради Которого св. Франциск жил и умер, сам став образом Распятого (первый случай стигматов в истории Церкви), а фразой Конрада Аденауэра (1876-1967), одного из отцов-основателей Евросоюза: «Все под одним небом живем, но горизонт у всех разный» – и, значит, чем больше различий выделяется и сшивается друг с другом, словно лоскуты, в общий холст глобализации, тем лучше, коль скоро плюрализм не только существует, но и необходим для осуществления «полноты самого человечества».

Затем он цитирует политического философа, защитника так называемого «открытого общества» («волшебное» слово, в нетерпимости к сохранению чьей-либо идентичности сведшее на нет христианство в Европе) – Карла Поппера (1902-1994), утверждавшего, что не следует придерживаться «распространенного мнения, будто для плодотворной дискуссии необходимо, чтобы между ее участниками было много общего. Напротив, дискуссия будет тем более плодотворна, чем больше ее участники расходятся в своих основоположениях. Для ее начала не нужен даже общий язык: если бы Вавилонской башни не было, ее следовало бы построить».

Святой Франциск Ассизский – полная противоположность этому ходу мысли, вызвавшему распад и низвержение католического самосознания. Для св. Франциска есть Иисус Распятый и есть всё прочее, но всё прочее должно вращаться вокруг Него, поскольку лишь Христос – носитель Истины и Спасения.

В учении св. Франциска нет никакого плюрализма, оно по сути монотематично: он хочет лишь нести Христа и Евангелие душам, чтобы исцелить их от грехов и привести в Рай. Однако его слова и увещевания никогда не звучали монотонно – они оживотворили и обратили тысячи и тысячи людей, породили тысячи и тысячи призваний. Жемчужина св. Франциска открывается для многих из поколения в поколение, по всему миру, на протяжении веков.

Всё прочее, то есть – всё помимо откровенной истины, говорил св. Франциск, суть не только скука, но и тьма. Он писал так: «Господь Иисус сказал Своим ученикам: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня. Если бы вы знали Меня, то знали бы и Отца Моего». (...) Отец обитает в свете неугасимом, и Бог есть Дух, и Бога не видел никто никогда. Поэтому не может быть виден иначе как в Духе, что Дух животворит, плоть не пользует ни мало. Но и Сына в том, чем он равен Отцу, никто не может увидеть иначе, чем как Отца или Святого Духа. Отчего все видевшие Господа Иисуса в унижении и не увидевшие и не уверовавшие в дух и в божественность, в то, что Он истинный Сын Божий, были осуждены» (Увещевания, I).

Святой Франциск никогда не говорит лишь половины того, что должен сказать, не использует удобных формулировок или эвфемизмов, чтобы подсластить лекарство для души, замаранной первородным и личным грехом, будь то смертным или будничным. И пусть сегодня эти выражения режут ухо, благосклонное к самым разнообразным верованиям, учение того, кто удостоился Христовых ран, всё так же запечатлено во «Францисканских источниках».

Как ясно соотносится с его образом бытия жизнь святого капуцина Пио из Пьетрельчины – и не только общими для них обоих стигматами. Оба они жили огромным смирением и любовью к бедности, но также и непримиримостью в защите веры и ревностью о душах – собственных и чужих.

Вот почему св. Франциск приходит к тому, что говорит о множестве верующих, которые «к блевотине своеволия возвращаются» – «они суть убийцы и своим дурным примером губят многие души» (там же, III), а к тем, кто не хочет следовать заповеданному Богом, применяет слова, подобные библейским, резкие и громогласные, способные пробудить грешника и потрясти спящую душу: «Те, кто не хотят вкусить, сколь сладок Господь, и тьму любят более, нежели свет, не желая исполнять заповеди Божии, – прокляты; о них сказано через пророка: «Прокляты уклоняющиеся от заповедей Твоих». Но сколь же блаженны и благословенны те, кто Бога любят и поступают по слову Господа из Евангелия: Возлюби Господа Бога твоего всем сердцем и всем разумением, а ближнего твоего – как самого себя» (Послание к верным (Вторая редакция), II).

Кристина Сиккарди
Первая публикация: «Corrispondenza Romana», 3 октября 2018 г. Перевод с итальянского; цитаты из писаний св. Франциска даны в переводе, опубликованном на сайте www.francis.ru.

вторник, 7 августа 2018 г.

Папа может... все, что угодно?

Этот пост изначально был опубликован на моей странице в фейсбуке 7 июня 2016 года. В комментариях к нему, отвечая на вопрос о цели его публикации, я написал тогда: "Это лишь описание реально имевшего место быть сна. Я после нескольких недель размышлений счел нужным изложить его на фейсбуке, поскольку считаю важным различать следование католическому учению о безошибочности Папы и следование возникшим из протестантской полемической литературы карикатурным представлениям о нем". Воздерживаясь на данный момент от публичных оценок изменений, внесенных в Катехизис Католической Церкви Папой Франциском, я счел нужным перепечатать этот старый текст, поскольку различение католического учения о папской безошибочности и представлений, свойственных радикальным ультрамонтантским течениям, ставящим Папу в позицию хозяина и автора католической веры, является необходимым предварительным условием для любого адекватного обсуждения этих изменений.

Пару недель назад мне приснилось, что я с утра открываю новости и читаю, что Римский Папа (во сне это был не Франциск, а просто некий абстрактный актуальный на момент сна Римский Папа) опубликовал декрет, которым отменил Decretum Gelasianum и содержащийся в нем канон библейских книг заменил новым: послания апостола Павла удалил,а вместо них добавил некоторые сочинения Сартра. Далее во сне я залез на фейсбук и обомлел.

Одни блоггеры говорили, что нечего держаться за старое. Мы живем не в VI веке, а в XXI. Для нашего времени Бог поставил этого Папу, а не Папу Геласия. Поэтому надо не умничать, не судить иерархию, а просто принять, что теперь Библия новая, более полно отвечающая потребностям нашего времени.

Другие блоггеры, поконсервативнее, но тоже вполне лояльные, рассуждали примерно так: я этих конкретных сочинений Сартра не читал, может быть, там и нет ничего, что противоречит католической вере.

Третьи блоггеры, самые радикальные, говорили, что Папа не может отменить того, что один раз было установлено Церковью. Послания апостола Павла были, есть и будут частью богодухновенного Писания. Их в комментариях собратья-католики обвиняли в отсутствии католической веры, в непослушании Святому Престолу и приводили следующий замечательный аргумент: "Апостол Павел сам называл себя фарисеем, поэтому те, кто его защищают, тоже фарисеи". На вялые возражения, что Сартр-то вообще атеист, комментаторы бодро отвечали, что это не важно. И между прочим, известный профессор богословия из Тюбингена уже лет пять, как доказал в своих работах, что некоторые фрагменты прежнего библейского канона тоже были написаны язычниками. И работы этого профессора вышли с imprimatur'ом от католического епископа, поэтому какие претензии к Сартру? Чем он хуже авторов прежней Библии?

Я проснулся в холодном поту, глянул новости - нет, ничего подобного Папа не принимал. Потом я залез на фейсбук и понял, что в принципе мы к этому решению уже готовы.

Пора завязывать с ультрамонтанством. Даешь здоровый папизм!

( https://www.facebook.com/eugene.rosenblum/posts/1190659787611718